alexeymeeres (alexeymeeres) wrote,
alexeymeeres
alexeymeeres

Троцкий



Сегодня опять всплыла на поверхность давно забытая, заплеванная и оболганная фигура. А в начале прошлого века Троцкий — пламенный трибун, один из самых главных, если не главный мотор революции, создатель Красной армии...  Это потом он проиграл в мышиной возне новых чиновников Сталину, был оклеветан, выслан, убит. И так и остался в памяти народа как предатель. Как ни разоблачали Сталина и все его преступления, это ни в малейшей степени не содействовало очищению образа Троцкого. Он стал бы еще хуже — главное объяснение. Причина мне непонятна, точнее, кроме антисемитизма народного, Лейба Давидович Бронштейн, а так он величается в Рунете, других чувств у народа не вызывает. Второй по популярности клеветы Лаврентий Берия. На этого тоже навесили всех собак. Ну да надо что-то сказать про Троцкого, а кроме этой заметки его внучки, дочери младшего сына Сергея, расстрелянного Сталиным в 37 году, под рукой не нашлось. Для чего-то я её сохранил? Читая её пост такая тоска подступает.

Внучка Троцкого
Письма к Ресничке

«Мать не жалела, что за свою короткую любовь она провела 10 лет в лагерях и почти столько же в ссылке». Воспоминания внучки Льва Троцкого
Юлия Аксельрод


Я родилась в Москве, на Маросейке, 13, в 1936 году, 21 августа, в большой коммунальной квартире, в которой у нас была большая, разгороженная на три части комната. Маленькая темная комната была кабинетом моего дедушки Миши. В комнате побольше жили дядя Боря и его жена тетя Нюня, а остальная часть комнаты принадлежала мне и моей бабушке Розе.
В комнате дяди Бори (брат моей мамы) было очень много книг. Книги дядя Боря не давал никому. Об этом говорила надпись на шкафу: «Книги – никому» (даже ближайшим членам семьи, чтобы не читали в постели). Дядя Боря и тетя Нюня окончили Литературный институт, и вся их работа была связана с книгой.
Перед самой войной мы разъехались, основную причину разъезда я поняла гораздо позже. Большая разгороженная комната на Маросейке была разменена на две комнаты поменьше: в коммунальной квартире на Петровских линиях для бабушки, дедушки и меня и в такой же коммунальной квартире на Сретенке – для дяди Бори и тети Нюни. (Официальное имя тети Нюни – Анна, но ее никто так не называл.)
Потом была война, эвакуация в Омск, возвращение в Москву. Дедушка вернулся первым и сохранил для меня весь карточный сладкий рацион военного времени. Самое тяжелое военное воспоминание для меня следующее: я иду по Неглинной в детскую библиотеку (бабушка научила меня читать и писать лет в пять) и вижу лужицу разлитого на асфальте молока. Человек становится на колени и всасывает молоко.
Знакомство с матерью
Вопрос, почему я живу с дедушкой и бабушкой, никогда меня не волновал.
До 7-го класса я доучилась без всяких передряг. 10 мая 1951 года бабушка и дедушка пошли в театр. Я не знаю, в какой, и не знаю, что они смотрели. Глубоко ночью, когда все спали, в квартиру пришли гэбэшники и арестовали бабушку и дедушку.Сначала увезли дедушку, потом бабушку, а потом меня забрали в детский приемник. Хорошо, что комната на Маросейке была разменена, взяли нас одних, а так бы могли загреметь все.
Уже сейчас, в 2000-х годах, я смогла прочесть протоколы допросов дедушки и бабушки, увидеть их тюремные фотографии и прочесть перечень арестованных вещей. Дата и место рождения дедушки указаны неверно. Дедушка был рожден в 1879 году и не в Москве, как сказано в бумагах. В 1879 году евреи в Москве не проживали. В один год с дедушкой были рождены Сталин и Троцкий.
По окончании следствия дедушку и бабушку отправили в ссылку в Усть-Тарку Новосибирской области. У них была статья: «социально опасный элемент». Меня же к ним просто подсоединили, привезя из приемника прямо в зарешеченный вагон, стоящий где-то на задворках вокзала.
Я проучилась в Усть-Тарке всего один год и потом переехала к матери на Колыму (поселок Ягодное, в 540 км от Магадана). Собственно, я не переехала сама, я бы никогда не уехала от дедушки и бабушки, но за мной приехал отчим, так как взрослые боялись, что я не получу паспорт. Колхозные жители паспортов не имели и уезжать никуда не могли. Меня же КГБ задерживать не стал.
Въезд из Магадана в Ягодное был как въезд из ранней осени в середину зимы за 20 часов. Там в 1952 году я познакомилась с собственной матерью. И в первый же день нашего знакомства она рассказала мне, кто был мой отец и кто был мой второй дед. Я не очень удивилась. Я никогда не видела фотографии моего отца. Только когда я занялась книгой, вместе с делами отца я получила несколько его фотографий. На одной из них, явно вырванной из альбома, написано карандашом: «взято при обыске Рубинштейнов». Интересно, когда? Когда арестовывали мать или когда арестовывали нас? Вероятно, когда арестовывали мать, потому что я такой фотографии не помню.
Отношения у меня с матерью не задались. И не только у меня. В классе был мальчик – Леня Б. Его мать тоже сидела, а освободившись, разыскала Леню, которого усыновила другая женщина. Леню матери отдали, но Леня очень скучал по прежней матери и говорил, что любит ту больше.
Эта же приходила к нам плакать. Мы были в 9-м классе. Жили мы в деревянном бараке, воду развозили в цистерне, и водитель кричал: «Бабы, вода!» Бабы выбегали с ведрами, наполняли их, а потом сливали в большую кадку на кухне. Зимой вода замерзала, и ее расплавляли горячим утюгом. Обстановка в нашей небольшой комнате была более чем скромная, и никаких добротных книжных шкафов в ней не было. Их неоткуда было взять и некуда было поставить. Я знаю, что мать в лагере работала в курятнике. Петухов и кур держали раздельно: если курица попадала к петухам, они ее затаптывали насмерть.
Еще мать что-то развозила на лошади, и лошадь наступила матери на ногу. Нога так и осталась покалеченной. Все очень любили ходить в кино. Тогда только начинался итальянский неореализм.
Еврейский вопрос
Договорники с бывшими заключенными обычно отношений не поддерживали. Это распространялось и на нас, на второе поколение. Я проучилась в Ягодном два года и после получения аттестата зрелости вместе со всеми окончившими школу была отправлена «на материк» поступать в институт. Дети договорников имели специальные преимущества при поступлении, а дети бывших заключенных никаких преимуществ не имели.
Итак, вскоре после выпускного вечера мы все погрузились в автобус и поехали в аэропорт в Магадан. Сопровождал нас только один взрослый по фамилии Илюшин. Бывший зэк, он женился на бывшей зэчке с двумя детьми: Фрида училась со мной в одном классе, а ее брат Саша на класс моложе. (Женщин в то время на Колыме было значительно меньше, чем мужчин.) Илюшин смог достать два билета для себя и Фриды, и они улетели. Мы же остались. И тут кто-то из детей договорников сказал: «Такое мог сделать только еврей». – «Он не еврей», – сказала я. «Русский такого сделать не может». – «А вот сделал же». Илюшин носил толстые очки, и его нос был несколько больше, чем у большинства людей, но это не делало его евреем.
Фрида поступила в медицинский, а я в химический техникум, так как не прошла в химический институт. В это время бабушка и дедушка уже жили в Александрове, в 100 км от Москвы. Там дедушка умер, а мы с бабушкой стали снимать маленькие комнатки в окрестностях Москвы, пока не получили свою на юго-западе. Окончив техникум, я поступила в вечерний химический институт, вышла замуж, родила сына, окончила институт...
Бабушка умерла, когда моему сыну исполнился год, а я была на третьем курсе.
Она мне очень помогала в моей жизни...
А дальше шло самое обычное: работа, повышение зарплаты, кооперативная квартира, сын рос, дрался в школе. Как-то прибежал, ему было лет 12 (он был хорошенький и очень похожий на девочку) и спрашивает: «Мама, это правда, что я еврей?» Я говорю: да, правда. «А что это значит?» Я не знала, что ответить. Позже я узнала, что дети стащили классный журнал и оттуда узнали, кто есть кто. Классный руководитель тоже не смогла объяснить мне, что это значит и зачем это пишут в школьном журнале.
В 16 лет сын получил паспорт, где большими буквами было написано: еврей. Его отец (тоже еврей) пришел домой, открыл паспорт сына и сказал:
«Мы должны уехать». И мы уехали.
Родственники и знакомые
Когда я приехала к матери на Колыму в 1952 году, она просто мне сказала, что мой отец Сергей Седов – младший сын Л.Д. Троцкого. Я вроде бы не удивилась, я как будто ждала чего-то в этом роде. Сейчас, когда мы решили уехать, мать с отчимом приехали к нам проститься.
Они давно уехали из Ягодного и жили в Таллине (отчим был обрусевший эстонец).
Мать рассказывала, каким обаятельным, остроумным и глубоко культурным человеком был Сергей. Мать не жалела, что за свою короткую любовь она провела 10 лет в лагерях и почти столько же в ссылке.
Они познакомились в 1934 году на юге, а в 1935 году Сергея сослали в Красноярский край. Оттуда он писал ей очаровательные письма, зовя ее приехать. И она приехала. Прожили они вместе очень недолго – до лета 1936 года, когда его арестовали и увезли из Красноярска. Беременная, она возвратилась в Москву на Маросейку – в большую, перегороженную комнату, где я родилась и откуда мать забрали.
Письма Сергея из красноярской ссылки были сохранены приятелем матери Львом Охитовичем. Он пришел к нам после войны, увидел на вешалке старое пальто матери, которое донашивала бабушка, и воскликнул:
– Гита!
– Нет, – сказала бабушка...
Мать хотела, чтобы эти письма я взяла с собой и постаралась издать а США.
Заодно мать рассказала о семье Л. Д. Троцкого. От первого брака у него были две дочери – Нина и Зина. Нина умерла очень молодой от туберкулеза. Судьба двоих ее детей неизвестна. Зина покончила самоубийством. У нее тоже было двое детей. Девочка Саша, которая дожила до преклонных лет и умерла от рака. Мальчик Сева (Эстербан) живет в Мексике. У него четыре дочери. Я побывала у него в Мексике в восемьдесят каком-то году.
От второй жены, Натальи Седовой, было двое сыновей: Лев и Сергей.
Лев погиб в госпитале при странных обстоятельствах очень молодым. У Льва был сын, тоже Лев. Есть его фотография с Сергеем. Этот мальчик тоже исчез. Он мой самый близкий родственник и приблизительно на 10 лет старше меня.
Такие вот дела.
В 1979 году мы покинули Советский Союз. В Вене мы имели право выбрать, куда повернуть: в США или в Израиль. 90 процентов уезжающих выбирали США. Мы тоже.
Наша семья стала разваливаться еще перед самым отъездом. В Америке она развалилась совершенно. Это, видимо, способствовало тому, что сын через год уехал в Израиль, решив таким образом ответить на вопрос: что это значит – быть евреем.
Я учила английский в колледже и там на стене увидела плакатик с красной звездой, датами 1879–1979, портретом и надписью: 100 лет со дня рождения Льва Троцкого. Я сорвала плакатик со стены и спрятала его в своих бумагах.
Я пришла на этот митинг, где в большой аудитории было много цветной молодежи. Я слушала речи, которые я не понимала, а потом смотрела старые-старые документальные фильмы о Ленине, Сталине и Троцком. Вероятно, я одна чувствовала мурашки на коже от просмотра этих фильмов.
А потом я подошла к президиуму и сказала, что я внучка Троцкого.Ко мне подошел Гарольд Робинс, бывший глава охраны Троцкого.Со временем мы стали большими друзьями, а тогда он сказал, что не поверил мне в тот раз на митинге.
Я была на 110-летии со дня рождения Троцкого, где встретила Надежду Иоффе (дочь А. Иоффе). Надежда была в лагерях с моей матерью. Она сказала, что я очень похожа на свою мать. Это сборище было немногочисленное. На 120-летие я пошла с вдовой Альберта Глотцера, другого дедушкиного последователя, Альберт был очень теплым человеком, и я чувствовала себя как родная в семье Глотцеров. На этот последний митинг я шла с тайной целью договориться с Севой приехать к нему в Мексику перед отъездом в Израиль.
На этом митинге было много очень пожилых людей. Я чувствовала себя молодой среди них. Сева был пьяненький, он очень долго выступал, причем было не очень понятно, о чем он говорил. Сева совершенно забыл русский, его родным языком стал испанский, а по-английски он говорит с большим акцентом. Сева лет на 10 старше меня.
Письма и книга
Письма Сергея я с собой в США не взяла, я боялась, что их могут найти при обысках в аэропорту, и поэтому я договорилась с родными, что они перешлют мне по одному в письмах ко мне. Так впоследствии и было сделано.
Письма Сергея постепенно пришли, все или нет – этого никто никогда не узнает. С помощью Джорджа Вейсмана (тоже последователь Троцкого) они были переведены на английский.
Сейчас письма лежат на хранении в США в Hoover Institution, а английский текст храню я.
Все мои попытки самостоятельно издать письма Сергея в США ни к чему не привели. У меня не было ни связей, ни денег, ни знания, как это сделать.
.........
Книга эта должна быть памятником моему отцу. Ведь никто не знает, где его могила. За одно эта книга будет памятником моим ближайшим родным: бабушке Розе и дедушке Мише, моей матери, моей жизни.
В Иерусалиме
Живя в США, я всегда знала, что мне в конце концов придется ехать в Израиль, если на старости лет я не хочу остаться совершенно одна.И вот время пришло. Я обратилась в соответствующую израильскую организацию помочь мне на старости лет объединиться со своим единственным сыном. У меня спросили, кто был мой муж, кто была моя бабушка.
Я ответила, что мужа у меня нет и что я сама уже бабушка и у меня шестеро внуков.
Тогда эта организация обратилась к моему сыну за разъяснением, после чего мне было сказано, что я должна ехать на общих основаниях, то есть «вернуться домой на историческую родину». Я сказала, что я атеистка, в Бога не верю, в сионизм не верю тоже, что я была в Израиле пять раз и ничего хорошего для себя там не нашла. Мне сказали, что они понимают меня, но закон есть закон, и что я могу жить в Израиле в статусе постоянного резидента. Я не смогу голосовать за кнессет или быть выбранной в кнессет и что через семь лет могу изменить свой статус, если захочу. Этим положением пользуются многие люди из разных стран. Как американская гражданка, приехавшая в Израиль после 60 лет, я не получаю никакой израильской пенсии, доплачиваю за медицинскую страховку и через два года буду платить Израилю налоги на деньги, заработанные в США.
Я живу в Иерусалиме, где по субботам не ходят автобусы и все закрыто. На этой неделе автобусы не ходили два дня подряд, так как перед субботой был праздник Дарования Торы.
К сыну я езжу по пятницам утром. Он с семьей живет в религиозном поселке, и поэтому я должна сидеть на задних сиденьях автобуса (даже если передние свободны), так как передние сиденья предназначены для мужчин.
Я разговариваю с сыном по-русски, с его женой по-английски, а с внуками почти не разговариваю, так как ни русского, ни английского они не знают.
Напротив их окон находится арабская деревня, и оттуда слышно ослиное ржанье, крики петухов и арабское радио. Домой я стараюсь уехать пораньше, так как автобусы прекращают движение, надвигается суббота, и я боюсь не доехать до дома.


Tags: Троцкий
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments